Тургунбай Садыков. Автобиография

ТУРГУНБАЙ САДЫКОВКормилицею Микеланджело была жена каменщика, в связи, с чем великий флорентиец в шутку сказал однажды своему другу и биографу Джорджо Вазари: Джордже, все хорошее в моем таланте получено мною от мягкого климата родного вашего Ареццо, а из молока моей кормилицы извлек я резец и молот, которыми создаю статуи. В этом шутливом замечании гиганта Возрождения заключена истина, имеющая отношение ко многим людям, некогда жившим и ныне живущим в разных землях.
Горы моей родины - Южной Киргизии, возвышающиеся всюду, куда ни поглядишь, изумляющие разнообразием форм и ритмов, чеканностью силуэтов, по-видимому, еще в раннем детстве внушили мне чувство скульптурности мира. А любовь к искусству я впитал буквально с молоком матери. Она была известной на всю округу мастерицей, тонко чувствовала красоту. Мою маму звали Ирыс, что значит Счастье. Она кроила и шила чапаны - так называется верхняя одежда киргизов. Весь аил Говсувар носил сшитые ею чапаны. Она очень красиво их вышивала. Я храню на счастье вышитые мамой чапаны. Отец, его звали Садыком, тоже был народным мастером. Он шил чохой - сапоги с загнутыми носами. Сам тесал и колодки для чохой.
Вообще-то мои родители - дехкане. У них было пшеничное поле. Работали в поле и дома не покладая рук, жили, бедно, но были счастливы.
В год, когда я родился, - это был 1935 год, - родители вступили в колхоз. Двум своим сыновьям они дали имена - Турдубай и Тургунбай, что значит: Поднимайся и Вставай. В наших именах отразилась революция, энтузиазм первых пятилеток. Надо сказать, что киргизы часто называют своих детей в память о значительных событиях. Такова древняя традиция.

Аил Говсувар

Аил Говсувар расположен в глубине горного Баткенского района. Это очень красивое место, находящееся в стороне от больших дорог, вдалеке от больших городов. Во времена моего детства здешние киргизы понятия не имели о том, что есть на свете художники, музеи и скульптурные памятники.
И, тем не менее, искусство пронизывало всю нашу жизнь, хотя и ограничивалось испокон веку распространенными здесь народными орнаментальными формами. Жилище украшали войлочные ковры - ширдаки в роговых узорах, вышитые женскими руками по шелку или v сукну настенные панно - тушкийзы. Плелись узорные циновки из высокой, с прочными стеблями травы - чий. Вышивкой украшены были сумки для посуды, одежда. Глаз не оторвать от вычеканенных из серебра, покрытых гравированным узором накладок на седла и конскую сбрую. И на всем, чего касалась рука народного художника, крупные округлые формы национального орнамента, излюбленный мотив рога барана. В силу многовекового запрета (один из постулатов мусульманской веры) живое существо изображать было не принято. Но жизнь стремительно менялась, и то, что старикам казалось незыблемым, для молодых было просто пережитком, с которым не следует считаться. Мой старший брат Турдубай, я это отчетливо помню, возвращаясь из школы, нередко приносил, как мне казалось, очень красивые рисунки деревьев, гор, скота, -пасущегося на горных склонах.
Началась война. Отец, дядя, старший брат ушли на фронт. Мама работала в колхозе и кормила нас - престарелого дедушку, меня и годовалую сестренку Айнагуль. Я старался помогать маме, вместе с мальчишками-сверстниками пас коз и коров.

Ты будешь художником

Дорога на пастбище шла через перевал и была как бы воротами в аил. Однажды мы задержались у этих ворот. Кнутовищем я рисовал на толстом слое пыли скачущего коня, на фоне гор. И тут из-за поворота дороги показались три всадника. Они быстро приближались. Мы от неожиданности замерли на месте, возле моего рисунка. Один из всадников громко и требовательно спросил:
- Кто нарисовал?
Тогда ребята показали на меня и побежали. Я очень испугался: что-то со мною будет? Но страх улетучился, когда я увидел добрые глаза главного всадника.
- Ты молодец, - сказал он и поднял меня в седло. Его спутники почтительно объехали мой рисунок. Всю дорогу до самого дома незнакомец говорил мне о том, что в больших городах есть специальные школы, где мальчиков учат рисовать, что мне надо поступить в такую школу. Ссадив меня на землю, он убежденно, как о деле решенном, сказал на прощанье: Ты будешь художником, - и снова пустился в путь.
Я не знаю, ни кто был этот человек, ни его имени. Но я твердо знаю, что его слова: Ты будешь художником - сыграли важную роль в моей жизни...
На плоской крыше дома старшие подолгу рассказывали нам, ребятишкам, заветные джомок - памирские сказки и легенды о происхождении нашего рода, суровые были и романтические небылицы.
Помню, как поразила мое воображение легенда об ал-тын-бегдик - золотой колыбели. Высоко в горах, на скале, путь к которой преграждает таш-кулайт, постоянный обвал, изображена молодая мать, склонившаяся над колыбелью. Красота ее не поддается описанию. Увидеть молодую красавицу, прикоснуться к алтын-бешик - мечта каждого киргиза. Но еще никому не удавалось прикоснуться к колыбели.
Первый школьный учитель
Услышав этот рассказ, я изо всех сил пытался представить себе, как выглядит наша киргизская мадонна. Многие годы мною владела романтическая мечта воплотить ее образ.
Вросшие, но пояс в землю, загадочные, вечные стояли в тишине гор молоташи - каменные бабы. Боязливо, почтительно проводил я ладонью по шершавой поверхности гранита, и воображение уносило меня в мир далекого прошлого.
С детских лет мне везло на добрых, чутких наставников. Первый школьный учитель Ачыл скоро заметил мою склонность к рисованию. Он неизменно поощрял меня, и я на его похвалы отзывался новыми работами.
Дома рисовать и негде, и некогда. Обычно за час-полтора до начала уроков я приходил в класс, садился за парту, доставал из сумки подаренные учителем драгоценные листки бумаги и цветные карандаши. К приходу Ачыла в класс у меня были готовы новые рисунки.
В школу я пошел осенью сорок третьего. С Ачылом прошел только первый класс, а летом сорок четвертого Ачыл ушел на фронт. Мой первый учитель, как о том известил его родных военкомат, пропал без вести.
Не вернулся с войны и мой отец. Он погиб при штурме Кенигсберга. Там в 1961 году среди ста с лишним тысяч могил воинского кладбища я разыскал могилу отца. Усманов Садык. 1900-1945, - было написано на железном квадратике. Имя отца по киргизскому обычаю стало моей фамилией.
Погиб смертью храбрых мой дядя Сабур...
Когда я впервые прочитал Материнское поле Чингиза Айтматова, то подумал, что это он написал о нашей семье. Так живо я представил пшеничное поле моих молодых родителей, их тихое крестьянское счастье. И война... Так же жестоко, как с Толгонай, обошлась она с моей матерью. Но именно в том величие эпической повести Айтматова, что писатель рассказал о судьбе Толгонай так, что в этом рассказе услышали о себе тысячи и тысячи матерей - русских, киргизских, украинских, белорусских, грузинских, татарских, узбекских.

Аил Джапалак

В нашей семье с войны возвратился только тяжелораненый Турдубай. На него лег труд и ответственность старшего мужчины.
В 1947 году он отвез меня в аил Джапалак близ Оша в семью своего друга Тая Хасанова, поскольку там, где работал Турдубай (на руднике Майли-Су), не было киргизской семилетней школы. Но каждые каникулы я приезжал к старшему брату. Жизнь у Турдубая была трудная: он учился и работал, к тому же ему надо было заботиться о своей семье. Но и он изредка навещал меня в Джапалаке.
В Джапалаке, расположенном в знойной Ошской долине, после горного мягкого климата Говсувара непривычно сухо и жарко. Растут тутовое дерево и урюк. На краю аила обрыв, и в нем пещеры. Их вырыли керамисты, которые на протяжении столетий брали здесь глину. Глина прекрасная - податливая, чистая. Мы, мальчишки, приходили туда и, сидя на краю обрыва, лепили фигурки джейранов, козлов, орлов. Оставляли свои изделия на сушку тут же. Солнце в Джапалаке способно так прокалить глину, что фигурки не надо было ставить в печь.
Днем я лепил, а по утрам и вечерами рисовал. Рисовал на чем придется. У Хасановых я расписал все подряд. Люди, коровы, беркуты красовались на стенах, дверях, спинках самодельных кроватей - чарпае.
В 1947 году, осенью, вскоре после того, как пришлось покинуть отцовский дом, заболела воспалением легких, да так и не поднялась наша мама. Айнагуль взяли в семью Турдубая, а меня, как полного сироту, приняли в Ошскую школу-интернат.
В школе-интернате с утра до вечера (с перерывом на классные занятия) я рисовал, лепил, вырезал. Возле моей тумбочки в общежитии нетрудно было обнаружить следы творческой работы.
Выставка Ольги Максимильяновны Мануйловой
Комендантша нещадно ругала меня за сор на полу и запачканную красками тумбочку. Не раз она грозилась поставить вопрос о моем исключении. А между тем на Ошской областной олимпиаде школьников за акварели Беркутчи и На джайлоо меня наградили Почетной грамотой.
В 1954 году я закончил десятилетку и отправился во Фрунзе поступать в Республиканское художественное училище, чтобы учиться на скульптора.
Оказалось, что в художественном училище скульптурного отделения нет. Это поставило меня в трудное положение: я хотел стать скульптором и больше никем. Беда усугублялась тем, что ни родственников, ни знакомых у меня во Фрунзе не было - негде приклонить голову, не с кем посоветоваться. Что делать? Как быть?
Помыкавшись по городу, пришел в Союз художников, а там - выставка скульптора Ольги Максимильяновны Мануйловой. Небольшой зал, и в нем на красивых, обтянутых холстом подставках - скульптуры, много скульптур. Забыв о том, что я пришел в Союз художников, чтобы посоветоваться, стал жадно разглядывать бюсты, статуи, композиции.
Можно сказать, впервые открылась мне возможность разглядывать вблизи, со всех сторон, в тишине выставочного зала плоды труда настоящего скульптора. До этого момента непонятно на чем зиждилась моя мечта стать ваятелем. Живого скульптора в глаза не видел. Что это за труд, понятия не имел. Как все мальчишки, рисовал, что-то там лепил и вдруг: хоть режьте - хочу быть скульптором. Провидение, что ли, меня вело. А может, говоря по-научному, интуиция сработала, просто я услышал в себе этот зов. Как бы там ни было, но интуиция или провидение ввели меня в зал, заполненный скульптурами, и я в это первое мгновение почувствовал себя счастливейшим человеком. То, о чем грезил долгие годы, в яйи оказалось перед моими жаждущими глазами. Выставка не отпускала. В этом маленьком зале, среди скромных, как теперь мне ясно, работ Мануйловой я для себя решил: ни за что не отступлюсь и обязательно стану скульптором.

Скульптурная мастерская

На выставку стал являться каждый день к открытию. Ночевал на вокзале. Как и чем кормился, не помню. Смотрительница выставочного зала, пожилая русская женщина, заприметила меня, сказала:
- Ходишь, ходишь, а толку нет. Давай я тебя с настоящим скульптором познакомлю.
И она повела меня во двор Дома художников. В полуподвальном помещении этого дома находилась мастерская Владислава Александровича Пузыревского.
Тут я впервые увидел кухню скульптурного дела. Скульптура на выставке - это уже готовая вещь. Но совсем другое чувство овладевает человеком, когда он видит и каркас будущей статуи, и замоченную глину, и укрытый мокрыми тряпками только что вылепленный бюст.
Трудно было оторваться от развернувшегося перед моими глазами зрелища настоящей скульптурной мастерской - я обомлел от счастья и был смущен до крайности.
Пока оглядывался, большой, добродушный с виду человек подошел ко мне, поздоровался, как с равным, и без обиняков предложил:
- Будешь у меня помощником?
От волнения я слово да никак не мог выговорить и в знак согласия только кивал головой.
- Ты полы будешь мыть, глину разминать и, само собой, разумеется, будешь здесь учиться ремеслу скульптора, - продолжал Пузыревский, на которого я смотрел восхищенными глазами.
В день знакомства он красочно говорил о премудростях скульптурного мастерства, о ленинградской Академии художеств, которую ему довелось окончить, о своих учителях, знаменитых скульпторах и педагогах Александре Терентьевиче Матвееве и Генрихе Матвеевиче Манизере, о ленинградском Эрмитаже и Музее Родена в Париже. Я был благодарным слушателем, и Владислав Александрович проговорил без умолку часов пять кряду.

Ученик-помощник

Так я стал учеником-помощником. В тот первый, счастливейший день моей жизни я подавал Пузыревскому глину, замачивал находящиеся в работе скульптуры, бегал в магазин и мыл пол в мастерской. А на другой день, с утра, Владислав Александрович приказал мне лепить Глаз микеланджеловского Давида. На стене мастерской висели Глаз, Нос, Ухо - гипсовые отливки с этой всемирно известной статуи. Пузыревский, встав па табуретку, снял со стены Глаз и поставил этот гипс передо мной. Я энергично принялся за дело и быстро вылепил око, которое смотрело вкривь и вкось. Пузыревский внимательно оглядел мою работу, покачал головой, улыбнулся добродушно:
- Нет, не так. Вот смотри. - И он стал, показывая, говорить о том, где я не выдержал пропорций, об анатомическом строении человеческого глаза, о рациональных приемах лепки.
Это был первый, на всю жизнь запомнившийся урок лепки. Я на практике постигал основы древнего скульптурного ремесла. Все гипсовые копии, привезенные Пузыревский из Ленинграда, были мною проштудированы впервые месяцы ученичества. Каким я был счастливцем!
Но не все в моей ученической жизни шло гладко. Однажды во время вечерней уборки я нечаянно разбил гипсовую голову Диадумена. Переживал страшно и до утра не сомкнул глаз. (Ночевал я в ту пору тут же, в мастерской.) Несчетное число раз, перебирая черепки, совсем недавно бывшие головой Диадумена, я с ужасом представлял, как утром войдет в мастерскую Владислав Александрович, увидит эти черепки и с горечью скажет: Как я любил эту голову. Я ее привез из Академии, а ты - разбил.
Конечно, он огорчился, увидев то, что осталось от головы Диадумена, но не показал виду, а просто и строго сказал мне: Склей ее. И никогда не напоминал об этой моей оплошности.

Мастерская Пузыревского

Вскоре Владислав Александрович отвел меня в республиканское художественное училище: скульптору необходимо в совершенстве владеть рисунком, изучать историю искусств. Но и после этого основной школой, моей академией продолжала оставаться мастерская Пузыревского. Здесь в моем распоряжении был настоящий скульптурный станок и все инструменты скульптора: троянки, скарпели для обработки камня, фигурные стамески для работы по дереву. Владислав Александрович научил меня формовке, отливке готовых вещей в гипсе, приемам рубки камня и дерева - переводу гипса в вечные материалы. Он преподал мне основы скульптурной композиции, и тогда я принялся компоновать полную динамики и экспрессии сцену Волк и всадник, основой сюжета которой послужило воспоминание детства.
Из Джапалака верхом на коне мне приходилось ездить в соседний поселок за хлебом. Однажды, дело было поздней осенью, притомившись, я спешился и присел у дороги. И тут из редкого, безлистого в эту пору кустарника прямо на меня вышел волк. Не помню, как оказался в седле и поскакал во весь дух. Потерял драгоценный в то трудное послевоенное время хлеб, потерял счет времени: мне показалось, что я за несколько мгновений домчался до Джапалака. Это сильное впечатление, испытанное в детстве, и захотелось передать в композиции.
Владиславу Александровичу еще в эскизе понравилась моя работа, и он привел в мастерскую, дабы погордиться своим учеником, председателя Союза художников Киргизии Г. А. Айтиева и одного из организаторов союза,
А. И. Игнатьева. Я был по-настоящему счастлив, когда услышал из уст Айтиева похвалы моей первой ученической попытке самовыражения. С благодарностью выслушал и назидательные речи. Гапар Айтиевич сказал мне тогда: Надо любить жизнь, любить искусство. Надо быть чистым перед жизнью, перед искусством. Эта любовь для нас, художников, сильнее, выше, чем любовь юноши к девушке и даже матери к сыну.
Самостоятельная творческая работа
Старшие товарищи проявили заботу обо мне. В ту пору не было у меня ни кола ни двора. Не было никакого заработка. Айтиев и Игнатьев определили меня в истопники при Доме художников, нашли мне угол.
Однако житейские трудности казались сущими пустяками, потому что в мастерской Пузыревского меня ждала самостоятельная творческая работа.
Я лепил Голову мальчика. Мне необходимо было научиться работать с натурой, и я уговорил симпатичного мальчика по имени Джениш после уроков забегать на часок, чтобы во имя искусства терпеливо сидеть передо мной на табурете. Мой бескорыстный натурщик оказался верным другом, так как первый мой портретный бюст потребовал добрых двух десятков сеансов. Работал я самозабвенно - день и ночь. До сих пор не понимаю, не сознаю, как, почему у меня получилось. Однако получилось.
В 1957 году Голова мальчика была показана на художественной выставке Республиканского фестиваля молодежи Киргизии, и я стал лауреатом по скульптуре. Как меня обрадовало и вдохновило это признание! Работалось легко, все у меня получалось. Начала сбываться мечта - я выходил на самостоятельный путь.
И тут мне отказали руки... Жестокий полиартрит лишил пальцы подвижности. Причина болезни была очевидной: несколько лет кряду руки - в мокрой глине, а ноги - на сыром бетонном полу полуподвальной мастерской. От сырости стали опухать суставы. Обратился к врачам, и они настоятельно советовали бросить эту работу. Конечно же, я не мог отказаться от самого себя. Работал, несмотря на боль в суставах, и к вечеру пальцы становились послушными.

Курс лечения пчелиным ядом

Видя, что переменить профессию я не смогу, кто-то из врачей предложил курс лечения пчелиным ядом. Он прописал мне ежедневно принимать от одного до девяти пчелиных укусов в течение трех месяцев. В городе осуществить этот план лечения не представлялось возможным, и по совету старшего брата я отправился в ущелье Майли-Су в районе Арсланбоба.
Меня приняли в семью охотника и пчеловода Нурдуша. После месяца лечения боль в суставах прошла, и я принялся за портрет жены старика Нурдуша. Лепил портрет, из воска, потому что мне категорически запретили иметь дело с мокрой глиной.
Об этом времени остались самые светлые воспоминания. Добрые, душевные люди были рядом. Они встретили меня как родного сына, и я старался отплатить им добром. У старика Нурдуша в крохотном глинобитном домике не было ничего, кроме охотничьих трофеев, патронташа и старого ружья с самодельным, грубо вытесанным ложем. Как-то, взяв в руки ружье, я вслух посетовал:
- У хорошего охотника - такое ружье... Тогда Нурдуш ласково попросил:
- Сделай, Тургунбай, ты сумеешь.
Со всей любовью вырезал я ему ложе. Через день после того, как Нурдуш с обновленным ружьем проследовал по поселку на охоту, с той же просьбой пришел табунщик.
Жилище Нурдуша, несмотря на бедность хозяев, было необычайно красиво: на полу шкуры диких коз и барсуков, на стенах - капканы, пороховницы. Но не было в доме Нурдуша обязательной принадлежности киргизского жилища - расписного резного сундука. Принялся я мастерить, украшать резным орнаментом сундук Hypдуша. Киргизский орнамент я специально нигде не изучал, но, оказалось, он жил во мне.

Наивный человек

Заказали резные сундуки и ближайшие соседи Нурдуша. Покончив с сундуками, принялся за расписывание седел. По сырой коже акварелью писал орнамент, краски постепенно впитывались кожей, будто бы прирастали к ней. Живя в Майли-Су, делал я и комузы из арчи с инкрустацией из алюминиевых пластинок.
Однажды с джайлоо Майли-Су мы с Нурдушем отправились еще выше, в горы. В глубине ущелья стояло шесть юрт. У каждого табунщика и чабана - своя юрта. Одна среди них покрыта кошмой особой выделки. По вечерам возле этой белой, нарядной, как невеста, юрты собирались девушки и на темыр комузах играли народную мелодию Тагылтыр тоо (Песня гор).
Вокруг завораживающая тишина. Звуки летят далеко-далеко, и эхо возвращает их к юрте. Нежное девичье дыхание колеблет отзывчивую пластину-мембрану темир ко-муза. Небольшой металлический резонатор усиливает звуки и отпускает их на волю, вдаль, где в каменных теснинах они обретают новую силу и таинственную окраску. В густых сумерках едва различимы фигуры девушек, играющих на темир комузах, и, кажется, будто звуки рождены горами. Я слушал, стараясь не пропустить ни одного звука, стремясь запечатлеть в памяти эту дивную ночь.
Когда вернулся во Фрунзе, по свежему впечатлению вылепил композицию Сидящая девушка с темир комузом. Наивный человек! Пытался голыми руками поймать жар-птицу, прозаическими средствами передать огонь поэзии, доверить тяжелой глине и бесчувственному гипсу трепетную душу музыки, рассчитывал - люди услышат неповторимую мелодию гор! Да, я был восторженным и наивным.

Лето в Майли-Су

Однако для того, чтобы одолеть трудный, долгий перевал, для начала надо отправиться в путь. Можно всю жизнь мечтать о том, чтобы под твоим резцом в камне зазвучала мелодия, и не браться за решение этой задачи, поскольку она необыкновенно сложна, и тому, кто возьмется за ее разрешение, надо быть готовым ко многим поражениям и редким удачам. Я был необузданно храбр, взявшись за разрешение сложнейшей задачи скульптурной пластики в самом начале пути. Но не зря говорится: дорогу осилит идущий. Будь я разумен, трезв, старше годами - не стал бы рисковать. А подчиняясь юношеской восторженности души, мгновенью истинного потрясения музыкой, я сделал первый шаг и о том не жалею. Музыка с тех пор заполнила мой мир, и, думается, настанет время, когда в ритмах, силуэтах, формах моих скульптурных работ люди услышат мелодию киргизских гор.
В Майли-Су провел целое лето. Целебный воздух, старание работящих пчел с пасеки старика Нурдуша, а главное удивительная доброта всех без исключения жителей Майли-Су излечили меня. Как трогательна была забота Нурдуша и его односельчан! Они видели во мне сына, сына народа, дитя человеческое, и всю свою доброту, всю щедрость своих сердец отдали мне. Как же тут было не выздороветь, не набраться сил!
Во Фрунзе я с головою ушел в работу. Лето, проведенное в горах, раскрепостило фантазию. Я решился вырубить из крепкого карагача Пастушка. Чувствовал, что могу уже работать в материале. Так ведь и ходить начинают: ползают, ползают годовалые малыши и вдруг делают первый шаг.
Основой для композиции Пастушок послужила уже известная Голова мальчика. Еще когда лепил Джени-ша, я мысленно представлял себя в том мальчишеском возрасте, когда вместе со сверстниками пас коз и овец.

Первый заказ

Теперь, после поездки на Майли-Су, мне открылась пластическая красота, гармоничная связь с природой образа мальчика-пастушка. Личный опыт очень помог в работе. Ведь точно таким пастушком был я, когда вместе с мамой, престарелым дедушкой и сестренкой Айнагуль жил в аиле Говсувар. Мальчик-пастух в меховой шапке и чапане, облокотясь на палку, задумчиво смотрит вдаль - вот, собственно, и все, что составляет сюжетную основу композиции Пастушка. Нет, вырубленный из карагача образ не был автопортретом, но он был моей лирической исповедью.
На очередной выставке киргизских художников, состоявшейся осенью 1959 года, кроме Пастушка, я показал Молодую мать, созданную по мотивам легенды об алтын-бешик - золотой колыбели. И вскоре впервые в жизни я получил заказ - выполнить портрет Героя Социалистического Труда, матери-героини, чабана Телегей Сагынбаевой.
На грузовой машине, побросав в кузов все необходимое для работы, отправился в совхоз Кочкорка. На джайлоо, где стояла юрта Телегей, машина пройти не могла, и тогда я, приторочив справа курджун с глиной, а слева с гипсом, на чабанском коне отправился в горы.
Две недели жил в юрте, наблюдая за кипучей деятельностью Телегей Сагынбаевой. Под ее началом отара овец г восемьсот голов, одиннадцать детей и муж. Муж не старый человек, не инвалид. Попросту сказать, он лентяй от природы. Но Телегей, как, ни странно, принимает это как должное. Когда муж вздумает на час-другой покинуть юрту, она подает ему чапан, напяливает на голову войлочный киргизский ак-калпак, усаживает на коня, поправляет в седле, чтобы он не скособочился. Отару пасут Телегей и взрослые дочери. Каждую ночь Телегей по нескольку раз выходит из юрты, прихватив с собой ружье. Она садится на коня, объезжает кошару, отпугивая выстрелами волков. И еще долго слышится в ночи ее бодрый голос, напевающий мелодию бекбекей - ночную песню женщин, караулящих овечьи стада.

Провидение работы

Без Телегей ни одно дело не обходилось, поэтому позировала она урывками. Поминутно вскакивала: отдавала распоряжения, утирала носы маленьким детям, бросала соль и приправы в кипящий котел с бешбармаком. Сделав срочно необходимое, снова садилась, как ни в чем не бывало на красивый, в узорах ширдак позировать. Через две-три минуты неотложные дела снова отвлекали ее от служения искусству. Мне бы лепить ее мужа. Он целыми днями лежал на кошме, подперев рукой голову, наблюдал, как растут его дети, как хозяйничает Телегей. Но он не герой. Нет, не герой. Поэтому, набравшись терпения, я караулил редкие свободные минуты неутомимой Телегей - великой труженицы, жизнерадостного человека, хозяйки большого дома. Поутру, управившись с детьми, Телегей открывала тундук юрты и покорно садилась передо мною. Через круглое отверстие тундука с неба на ее загорелое энергичное лицо падал мягкий свет. К началу сеанса в юрте оказывались все ее дети, они с большим вниманием смотрели, как я работал. Бесформенный кусок глины постепенно обретал черты хорошо знакомого им лица, и из разных углов раздавались радостные голоса:
- Ай, ай, глядите, глядите, из глины появляется мама.
Когда я приступил к формовке, в юрте царило еще большее оживление. Стал забрызгивать глиняную голову жидким гипсом и услышал тревогу в возгласах детей:
- Ой, что ты делаешь? Зачем портишь голову?!
Наконец работа закончена, я поместил гипсовые этюды в курджуны и спустился в Кочкорку. Все в той же мастерской Пузыревского на основе этюдов с натуры вылепил композиционный портрет Телегей Сагынбаевой и без промедления принялся вырубать его в мраморе.

Всесоюзная художественная выставка

В 1961 году Пастушок и Портрет Телегей Сагынбаевой были экспонированы на Всесоюзной художественной выставке. В Манеже на этой выставке, к великой моей радости, побывал старейшина на ул. Бпторов, народный художник СССР Сергей Тимофеевич Коненков. Когда к нему в дом для переговоров о закупке скульптур пришла директор нашего Республиканского музея Кульд-жеке Ниязалиевна Усубалиева. И в ходе добросердечного разговора об искусстве обратила внимание Коненкова на появление первого скульптора-киргиза, на мою, яснее говоря, персону (за это я ей бесконечно благодарен). Сергей Тимофеевич, как я уже говорил, незадолго до того познакомившийся с выставкой в Манеже, вспомнил моего Пастушка и Телегей Сагынбаеву. Отметив в этих юношеских работах остроту глаза, непосредственность чувств, близость к людям земли. Он попросил Кульд-жеке Ниязалиевну передать мне его поздравления и еще попросил прислать фотографии других работ.
Отправив фотографии по почте, я собирался и сам поехать в Москву к Коненкову. Слава и авторитет этого человека были поистине огромны. Ему писали, встречи с ним добивались сотни людей, и естественно, что восьмидесятилетний старец не мог всех принять и успеть всем помочь. Домашние регулировали поток посетителей.
Видимо, я не смог толком объяснить, кто я и зачем явился. Поговорив у дверей с домработницей, отправился ни с чем, но все-таки догадался пойти в Киргизское постпредство. И после того, как супруге Коненкова, Маргарите Ивановне, объяснили по телефону, что я тот самый Садыков, скульптуры которого понравились Сергею Тимофеевичу, она радушно попросила меня приехать к двум часам.

Гостиная Коненкова

В назначенное время я оказался в сказочном мире знаменитой гостиной Коненкова. Вырубленная из кряжистых пней скульптурная мебель и развешанные по стенам, выполненные только одним синим карандашом по фанере выразительные рисунки. Тишина, полусвет. Таинственно и фантастически красиво.
Я осмотрелся и сел в кресло - гигантских размеров пень, обработанный, развернутый в кресло. До чего же уютно и основательно чувствовал я себя в нем! И тут спустилась со второго этажа Маргарита Ивановна, сердечно поздоровалась со мною и заговорщически шепнула мне на ухо:
- Вы, конечно, не знали: это кресло Сергея Тимофеевича. Почему-то всем хочется посидеть в нем. Пока хозяин не пришел, пересядьте, пожалуйста, вот сюда. Этот стул называется Константин Макарович. Оглянитесь. Видите, за спиной у вас ласковый старичок. Собьетесь, забудете, что-нибудь - он подскажет.
Маргарита Ивановна ушла. Снова тишина. С замиранием сердца жду появления Коненкова. Слышу приближающийся звук шагов, и надо мной как-то неожиданно возникает пророческая борода. Вот он, великий человек, само искусство. А Коненков между тем очень просто заговорил:
- Я о вас слышал. Видел ваши работы. И о Киргизии кое-что читал. Манас читал. Рассказывайте, как там у вас дела.
Я стал рассказывать, сбился. Он улыбнулся:
- Всего сразу не вспомнишь. Пойдемте обедать. У нас сегодня гости. Там при народе и поговорим.
Прихода моего ждали в доме Коненкова. Вдоль широких деревянных перил небольшого уютного балкона, в центре которого стоял обеденный стол, были разложены фотографии скульптурных работ, за месяц до этого присланные мною по почте из Фрунзе.

Разговор с скульптором Коненковым

Как только перезнакомились и уселись, хозяин и его гости, поглядывая на фотографии, стали хвалить меня. Чувствовал я себя крайне неудобно и, чтобы скрыть смущение, совсем невпопад спросил:
- А как мне быть дальше?
Сергей Тимофеевич по-отечески строго посмотрел на меня:
- Отправляйся домой. Тебе надо работать там. Ты уже художник: умеешь выражать свои чувства и мысли.
А учиться надо у жизни. Будь вместе с народом - это лучшая школа. Самое страшное для художника, когда он отрывается от родной почвы, когда человек, будучи на большом расстоянии, пытается говорить о своем, родном. Сила его при этом теряется, голос ото дня ко дню слабеет. Художник должен работать согласно характеру своей нации и духу времени, в которое мы живем. Искусство национально и связано со своей эпохой. Национальное своеобразие удается выразить только очень способным, очень трудолюбивым художникам... - Он пристально из-под густых стариковских бровей взглянул на меня: хорошо ли слушаю его, и, воодушевись запечатленным на моем лице вниманием, с поразительной для его лет страстностью продолжал: - Некоторые скульпторы словно и не подозревают, что есть в природе такая тонкая материя, как национальные анатомические пропорции. Их надо почувствовать, философски осмыслить. Отправляйся, Тур-гунбай.
Говорил он величественно и просто. И слово его было крепче памирских и тянь-шаньских скал.
С момента памятной, сыгравшей исключительно важную роль в моем мировоззренческом и творческом становлении встречи в его доме и до последних дней жизни Сергей Тимофеевич, образно говоря, не спускал с меня глаз. Постоянно, на каждом этапе своего художнического возмужания я ощущал его отеческую заботу и направляющую волю. Нет, не самомнением объясняется то, что я с того памятного дня первой встречи считаю себя его учеником.

Биография Коненкова

До обидного нескладно выстраивалась в цепь неудач и незавершенных начинаний педагогическая, наставническая линия его великой жизни. Могу без опасенья впасть в ошибку и внести путаницу в ясный предмет, сказать: на мне, будучи глубоким стариком, проверял истинность своей далеко не ординарной, отрицающей школярство системы воспитания из ученика художника великий русский скульптор Коненков.
Здесь уместно вспомнить, что начинал он как педагог в самую пору. Тогда ему было около тридцати лет. В частной школе В. Н. Мешкова у Коненкова учились В. Н. Домогацкий, безусловно унаследовавший коненковский свободный эмоциональный характер лепки, и И. Рахманов - сын богатых родителей, талантливый дилетант, увлекавшийся в жизни многим, но, в конце концов, ставший профессиональным скульптором, участником осуществления в Москве ленинского плана монументальной пропаганды. Конечно, ученики частной школы были слишком малой нагрузкой для Коненкова. Случай, точнее говоря, царившая на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков мода на импрессионизм помешала ему встать во главе московской, что равнозначно было в ту пору понятию русской школы ваяния. Приглашение молодого, незадолго до этого блистательно окончившего Московскую школу живописи, ваяния и зодчества Коненкова на должность профессора по скульптуре было почти уже решенным делом, но в это время из Италии приехал в Россию Паоло Трубецкой, яркий интерпретатор принципов импрессионизма в скульптуре, и занял уготованное Коненкову профессорское место. И не искушенному в подробностях биографии Коненкова ясно, что, окажись Сергей Тимофеевич в хлопотливой роли наставника, вряд ли смог бы он создать столь обширную и блестящую галерею шедевров, приходящихся на первые два десятилетия его творчества. Но ясно и то, что, отдав предпочтение Трубецкому, тогдашние вершители судеб искусства растеряли завоевания русской школы, упустили возможность кристаллизовавшиеся в творчестве Коненкова принципы национальной пластики передать из рук мастера в руки молодежи.

Коненковское начало

Коненков в 1918 году стал профессором ВХУТЕМАСа, учебного заведения, возникшего в революцию на базе
Ястребов. Сегодня многие из них - значительные художники, мастера и наставники. И в работе каждого из них, если приглядеться, видна особая человеческая масштабность, композиционная смелость, раскрепощенность фантазии, глубокая связь с живой современностью, то есть коненковское начало. Их общение с Сергеем Тимофеевичем, прямое ученичество было недолгим, а влияние - весьма продолжительным. Они на всю жизнь стали верными его учениками.
Считает себя ученицей Коненкова, предана памяти его такой талантливый, успешно работающий в монументальной и декоративной скульптуре мастер, как Г. П. Левицкая.
Некоторые из самодеятельных скульпторов нашли дорогу к сердцу Сергея Тимофеевича, и он щедро одарил их своим опытом, окрыляющей поддержкой. Назову Василия Гордиенко из Павлограда - участника и лауреата многих республиканских и всесоюзных выставок. Давно уже скульптура из занятий в часы досуга стала для него всепоглощающей страстью. Путь его осветила встреча с Коненковым.
Колоритнейшая фигура Коненкова - русского богатыря, великого скульптора-новатора, постоянно привлекала к себе внимание художников. Его рисовали и лепили многие. Может быть, ярко, удачно. Но коненковская исповедь в незабываемом, окрыленном его гением Автопортрете одна остается в памяти. Его Автопортрет - образец вдохновенной трактовки современного, остросоциального образа. В нем характер эпохи.
Его глубоко национальное, истинно русское творчество повлияло на пробуждение национальных пластических школ в целом ряде республик нашей многонациональной Родины.

Первые в жизни ученики

Как много значила встреча с Коненковым и в моей судьбе! Став моим учителем, он и не пытался преподавать мне грамоту скульптурного дела, а прежде, выслушав, поняв меня, помог выстроить идейно-творческую концепцию, помог определить путь, которым" мне идти по жизни. Он учил меня философии творчества: целое - все; деталь, частность - ничто. Он без особых усилий подвел меня к пониманию того, что, отдавая, получаешь. В этом диалектика связи художника с жизнью. А без этой связи, учил Коненков, искусство задохнется, как человек без воздуха, растение без воды. Он умело, с поразительной прозорливостью, преодолевавшей огромные пространства, помогал налаживать, укреплять мои связи с реальным миром, жизнью. Он прекрасно знал, что бытовая неустроенность, общественная инертность губят неокрепшие таланты, и вскоре после нашей с ним встречи в Москве направляет единственному знакомому в Киргизии человеку, директору Республиканского художественного музея Кульджеке Ниязалиевне Усабалиевой душевное письмо, в котором содержалась убедительная просьба похлопотать за меня. Без мастерской не может быть скульптора, - писал Сергей Тимофеевич. И вышло так, что я никого о том не просил, а мне предложили устроить мастерскую в котельной школы-интерната. В качестве арендной платы я вел в этой школе скульптурный кружок. Как это совпало с желанием Коненкова поскорее дать мне живое общественное дело!
Моими первыми в жизни учениками стали киргизские деревенские ребята, собранные со всей республики. Занималось в кружке 18 человек. Некоторые из них уже стали или скоро станут художниками-профессионалами. Среди тех, для кого я был первым учителем по скульптуре, Кубанычбек Эркинов и Шейшен Ахматов, окончившие Алма-атинское художественное училище и работающие сейчас у нас во Фрунзе. Карабек Артыкбаев, который окончил в Москве институт имени Сурикова.

Замечания Сергея Тимофеевича

Дело это пришлось мне по душе. Я с удовольствием возился с любознательными, даровитыми подростками. Но прошло два года, и я, получив другую мастерскую, потерял связь со школой-интернатом, где в силу благоприятных обстоятельств осенью 1960 года возникла первая национальная скульптурная студия. К счастью, дело обучения началам скульптурного мастерства у нас в республике совсем не заглохло. В художественном училище открылось скульптурное отделение. При Дворцах пионеров во Фрунзе и Опте работают скульптурные студии, в которых занимаются десятки способных ребят. Как видите, пришло время, пробудились творческие силы народа, и ранее неведомое киргизам ваяние по всем правилам науки преподается способным юношам и девушкам у нас во Фрунзе.
Ну а я-то хорош был учитель? В полном смысле слова ко мне относилось иронически, присловье мы университетов не кончали. Однако слова Сергея Тимофеевича Коненкова о том, что художник должен жить и работать согласно характеру своей нации и духу времени, запали мне в душу. Как мог, я истолковал их: характеру нашей нации и духу времени соответствует мысль о том, что старший должен вести за собой младшего. То, что могу, что знаю, - передам способным ребятам. Другие, более знающие, поведут их дальше - так рассуждал я, оправдывая свой весьма смелый, можно сказать, дерзкий педагогический эксперимент.
Постоянно размышлял я над глубокими замечаниями Сергея Тимофеевича по поводу национального своеобразия искусства. После разговора с Коненковым забота о выражении средствами пластики киргизского национального характера из мечты переросла в конкретную задачу.

Работая над композицией Мать

Началом в этом ответственном деле стала работа над обобщенным образом киргизской женщины-матери. В ней я попытался подытожить свои наблюдения над Телегей и женой пасечника Нурдуша, воспоминания о рано ушедшей из жизни матери, размышления о встречах со многими другими женщинами-крестьянками. Ласковая, добрая, работящая, прочно связанная с родной землей, - вот идеал женщины, к воплощению которого я стремился. Национальная характерность, как я ее понимал тогда, заключена и в том, как сидит киргизская женщина, и в особом спокойном достоинстве взгляда, и в заботливой домовитости всего ее обличья, и во внутренней сосредоточенности, выраженной жестом рук.
Работая над композицией Мать, я словно бы выполнял урок, заданный мне Коненковым: Некоторые скульпторы словно и не подозревают, что есть в природе такая тонкая материя, как национальные анатомические пропорции. Их надо почувствовать, философски осмыслить. Я стремился к философскому прочтению образа киргизской женщины, хотел понять и выразить национальный тип лица, пластику фигуры, своеобразие анатомических пропорций, не забыв при этом о поисках средств выражения духовной осанки, сердечной щедрости моей героини.
Композиция Мать, побывав на многих выставках, в свой час обрела место в Республиканском художественном музее. Мать - музейный экспонат для многих, но только не для меня. Для меня эта работа - начало освоения собственно киргизской пластики, по-русски сказать, печка, от которой всякий раз танцуешь, приступая к новой работе.

Ускоренные курсы

В июне 1962 года я снова поехал в Москву. Пришел по знакомому адресу. С робостью говорю Коненкову:
- Сергей Тимофеевич, мне надо изучать мировое искусство, учиться у больших мастеров. У нас во Фрунзе пока этого нет.
Он сразу понял меня и позвонил Екатерине Федоровне Белашовой, которая искренне любила Коненкова, держалась рядом с ним как преисполненная благодарного почтения дочь. Для Екатерины Федоровны Коненков был светочем искусства, к нему она приходила, чтобы почерпнуть вдохновение, чтобы удвоить свои силы. Она была тогда профессором Строгановки и секретарем Союза художников СССР по скульптуре. Коненков обратился по точному адресу. Познакомившись со мной и моими работами, Екатерина Федоровна сказала:
- Учиться в институте шесть лет тебе не надо. Мы проведем тебя через высшие, ускоренные курсы. Их нет в действительности, но, если они нужны, значит, они будут, - с азартом и молодым озорством в голосе подвела итог разговору. Она прямо от Коненкова повезла меня в Строгановский институт. Там, представив преподавателям, пригласила принять участие в теоретической дискуссии на тему Предмет и пространство, а в конце дня привела меня к себе в мастерскую и со всей щедростью русского сердца предложила:
- Пока будет решаться твоя судьба, работай здесь.
Прошло несколько дней. Я был зачислен в Строгановский институт. Специально для меня разработали программу высших курсов. Чтобы я мог жить в Москве, Белашова выхлопотала мне стипендию аспиранта и право на постоянное местожительство в Доме творчества Челюскинская. Занимался я с профессором Ромуальдом Ромуальдовичем Иодко и доцентом Владимиром Ивановичем Деруновым.
Монография А. Каменского Коненков
Часто бывал в Музее изобразительных искусств имени Пушкина, не пропустил за два года ни одной московской выставки, частенько приходил к Коненковым. Маргарита Ивановна кормила студента вкусными обедами, Сергей Тимофеевич заботился о наличии в моей жизни пищи духовной. Тогда только что вышла в свет монография А. Каменского Коненков. Мне из рук в руки был вручен этот солидный искусствоведческий фолиант. На титульном листе красовалась трогательная надпись: Дорогому другу, милому киргизу Тургунбаю Садыкову на добрую память. С. Коненков, 26 ноября 1962 года, Москва.
Случалось, дорогому другу, милому киргизу доставалось от Коненкова на орехи.
Сергей Тимофеевич мне в назидание как-то рассказал историю с пейтеликонским мрамором. Неподалеку от Афин, в местечке Пентеликон, с незапамятных времен существовали каменоломни. Из мрамора, добытого здесь, высекали статуи гении античности Фидий и Поликлет. В 1912 году, когда Коненков жил и работал в Афинах, Греция не владела уже чудесным мрамором Йентеликона: каменоломни принадлежали англичанам, ц они продавали греческие мраморные блоки по дорогой цене. Но по дорогам, ведущим в Пентеликон, были разбросаны небольшие куски мрамора, которые здешние скульпторы не умели применить в дело. Коненков стал эти куски подбирать и высекать из них маленькие головки, подобные античным. Тогда и все другие скульпторы бросились подбирать до этого не замечаемые сокровища.
Вспомнив об этом случае, Сергей Тимофеевич спросил, что я знаю о киргизских гранитах и мраморах, и попросил как-нибудь привезти образцы в Москву. По молодости лет я благополучно забыл об этой его просьбе.
Скульптор Тургунбай Садыков
Когда же, в очередной раз, слетав во Фрунзе, появился у него, он спросил:
- Ты привез камни?
- Какие камни?
- Ваши! - сказал он недовольно.
Мне было стыдно. Я поразился его памяти.
- Опять забудешь? - глянув на меня из-под нахмуренных седых бровей, вопросил он строго и, не дав мне сказать жалких слов оправдания, протянул завернутые в тряпицу две скарпели: - Приберег для тебя...
Возьмешься за них - вспомнишь.
Даже когда он был строг и, что называется, распекал провинившегося, сквозь его грозный вид просвечивала доброта. А главное - он не терпел незавершенных замыслов. Уезжая из Москвы по окончании высших курсов Строгановского института, я у самого сердца хранил письмо.
По моей просьбе и содействии член Союза художников Киргизской ССР скульптор Тургунбай Садыков был принят на высшие курсы повышения квалификации при Московском высшем художественном промышленном училище (бывшее Строгановское). И обучался там, в течение трех лет.
С первого дня учебы в Москве я следил за развитием этого талантливого скульптора.
Оценивая его работу, хочется подчеркнуть ярко национальный характер дарования Садыкова. Годы учебы в Мосте способствовали росту его профессионального мастерства. Сегодня Тургунбай Садыков - это вполне сложившийся скульптор реалистической школы, художник, готовый принести большую пользу своему народу.
Тургунбай Садыков успешно закончил курс обучения в Москве и возвращается на родину в Киргизию. Я уверен, что киргизский народ вскоре будет приветствовать в его лице глубоко национального скульптора.

Авторитетнейшая рекомендация

Прошу Совет Министров Киргизской ССР принять Тургунбая Садыкова как верного и достойного сына своей родины, оказать ему необходимую помощь в начале его работы, предоставив творческую мастерскую.
Искренне надеюсь на Вашу поддержку.
С дружеским приветом - народный художник СССР, лауреат Ленинской премии, действительный член Академии художеств СССР С. Коненков г. Москва, июнь 1964 г.
Письмо это явилось авторитетнейшей рекомендацией, выдающийся русский скульптор по-отцовски сердечно, с великой верой в будущее выпускал меня из своих рук в самостоятельную творческую жизнь.
Его трогательная забота в ближайшие годы обрела реальный смысл: по распоряжению правительства мне строили большую удобную мастерскую, я был загружен ответственными заказами. С первых дней моя творческая жизнь была интенсивной и полностью самостоятельной.
Как мне хотелось увидеть Коненкова в Киргизии! Всякий раз, бывая в доме Сергея Тимофеевича, я приглашал его в гости в Киргизию, и он сам стремился увидеть киргизские горы, старика-аксакала с беркутом на руке. Он восхищался нашими джигитами, их ловкостью и силой. И не раз обещал мне:
- Я обязательно приеду.
Когда в 1965 году он вернулся из поездки на Украину и в Армению, я его упрекнул, почему полетел не к нам. Он сказал:
- Обещанного три года ждут.
А сил становилось все меньше и меньше. За год до смерти он, словно извиняясь, сказал мне:
- Теперь не могу. Как же я сяду на коня с беркутом на руке?
На свое 90-летие Сергей Тимофеевич надел подаренные ему киргизский халат и ак-калпак: снизу он черный, сверху белый, как горы. Я стоял в стороне и восхищенно следил, с каким достоинством он принимает поздравления. Я любовался им, и порою, он мне казался мудрым киргизским аксакалом.

Дружеское расположение

Добрым символом дружеского расположения к моему народу представлялся мне тот факт, что в день рождения он вышел к людям в киргизском халате и не уставал объяснять любопытствующим, почему он так одет, всякий раз представлял меня своим гостям.
Он дал мне крылья и выпустил в самостоятельный полет. Он позаботился о том, чтобы у меня в друзьях были бы близкие ему по духу люди.
Многие мои друзья в Москве - это люди, с которыми меня познакомил Сергей Тимофеевич. Среди них в первую очередь вспоминается покойная Екатерина Федоровна Белашова, человек большой души, мастер, выдающийся педагог, не жалевший сил для поддержки всех молодых и начинающих, всех, в ком видела она талант. Как много мне дало ее постоянное внимание, участие! Она была для меня второй матерью - так и говорила, когда видела меня и своего сына вместе:
т- Саша и ты для меня одинаково - сыновья.
Энциклопедичность знаний сочеталась в ней с природной одаренностью, живостью ума.
Она была преданной ученицей А. Т. Матвеева - крупного советского скульптора, теоретика и педагога. Часто возвращалась к рассуждениям Матвеева о пластическом искусстве, конечно, мне на пользу, и однажды просто заставила меня переписать доклад Матвеева, по каким-то причинам существовавший только в стенограмме.
С глубоким уважением относилась Екатерина Федоровна к А. С. Голубкиной. Как-то она привела меня в мастерскую Анны Семеновны, где одно время был музей скульптуры. Закрытие музея было актом грубого администрирования, все в Москве об этом говорили, и я тоже не удержался.
- Открыли музей, а один нашелся - закрыл.
Хорошая идея
- Тургунбай, об этом не стоит. Всех лягушек не перекричишь. Силы надо беречь для творчества. Большое искусство нельзя скрыть от людей.
Пока учился в Строгановке, я приносил Екатерине Федоровне эскизы, а она подробно анализировала мои работы. Уже позднее, вернувшись во Фрунзе, я не мог обходиться без этих разборов и, когда компоновал весьма - важного в моей творческой судьбе Табунщика, не удержался и послал ей фотографию одного из эскизов композиции с пояснением, чего я хотел добиться. Письмо от Белашовой пришло очень скоро. Она писала:
О твоих работах. Идея создать образ свободного человека Киргизии - хорошая идея. Но решение надо искать. Именно образное решение. В варианте с лошадью слишком много схемы, общего символа - и получилось все само по себе. Лошадь и человек не связаны органически. Вспомни, меньше, делая рабочего, не делает аксессуаров. Сделай так, чтобы все было наблюдено цельно, чтобы каждая часть была значительна по характеру и тонкости пластики. Делай же фигуру одну, как статую. Исходная тема этой фигуры мне нравится, но делай так, чтобы не было нарочитости и излишних подробностей.
Я внял ее совету, оставил одну фигуру, как статую. Много работал над ней, добиваясь цельности впечатления.
Табунщик - одна из трех вещей, за которые в ноябре 1967 года мне была присуждена премия Ленинского комсомола республики. Газета Комсомолец Киргизии писала в те дни: ...Композицию Табунщик можно было бы назвать Рассвет. Ибо образ юноши, расправившего плечи, твердо вставшего в непринужденном движении на землю, будто только проснувшегося и впервые увидевшего прекрасный мир пастбищ, гор, солнца, воздуха и почувствовавшего себя властелином, вызывает ассоциации с новизной жизни и уверенностью всего поколения киргизской молодежи.

Помощь Екатерины Федоровны

Екатерина Федоровна постоянно помнила обо мне и издалека направляла мое творческое развитие. Буквально вслед мне, только что вернувшемуся домой, она писала: Дорогой Тургунбай, поздравляю Вас с праздником. Желаю успехов, здоровья и хорошего настроения. Пишите, как живете и работаете.
У нас в Москве 4 ноября откроется выставка московских художников. Приезжайте, не засиживайтесь дома. В декабре будет Коненков. Приезжайте в декабре. Коненкова Вам надо видеть обязательно.
19 октября 1964 года. Е. Б..
Когда осенью шестьдесят девятого года она приехала в Киргизию, то побывала, несмотря на болезнь и усталость, в мастерских всех наших художников. Она хотела видеть, знать, какими творческими силами располагает Союз художников республики, чтобы действенно помогать, вам расти. Каждый из нас надолго запомнил, как строг был спрос и велика забота председателя правления Союза художников СССР, как уважительным и исчерпывающе глубоким, без каких-либо скидок, разбором произведений Екатерина Федоровна воспитывала в нас принципиальность и честность в творчестве. Она говорила, что художник должен быть верным своему делу, никогда не забывать, что он прежде всего гражданин и обязан искусством служить своему народу, не опускаясь до услужения конъюнктурному моменту и нетребовательному вкусу, не увлекаясь самовоспеванием.
Возглавляя Союз художников СССР, Е. Ф. Белашова талантливо руководила многонациональным коллективом творческих работников. Хорошо знала и любила она искусство республик, буквально жила организационно-творческими заботами 15 республиканских Союзов художников, деликатно и настойчиво воспитывала в нас интернациональные чувства, глубоко органичные ей самой.

Красный Октябрь

...Я счастлив, что родился в советское время, справедливое, трудное, доброе, счастливое время.
Клара Цеткин в своих воспоминаниях о беседах с В. И. Лениным не раз касается обсуждавшихся ими вопросов культуры. Мне представляется чрезвычайно важным для исторически верного понимания событий, происходивших и в Киргизии, привести здесь следующий небольшой отрывок из воспоминаний К. Цеткин:
...Ленин, воспринимавший массу в духе Маркса, придавал, разумеется, огромное значение ее всестороннему культурному развитию. Он считал его величайшим завоеванием революции и верным залогом осуществления коммунизма.
- Красный Октябрь, - сказал он мне однажды, открыл широкий путь для культурной революции величайшего масштаба, которая осуществляется на основе начавшейся экономической революции, в постоянном взаимодействии с ней. Представьте себе миллионы мужчин и женщин, принадлежащих к различным национальностям и расам и стоящих на различных ступенях культуры, - все они теперь устремились вперед, к новой жизни. Грандиозна задача, стоящая перед Советской властью. Она должна за годы, за десятилетия загладить культурный долг многих столетий. Кроме советских органов и учреждений, действуют для культурного прогресса многочисленные организации и объединения ученых, художников и учителей. Громаднейшая культурная работа проводится нашими профсоюзами на предприятиях, нашей кооперацией в деревне. Активность нашей партии живет и проникает повсюду. Делается очень многое, наши успехи велики в сравнении с тем, что было, но они кажутся маленькими в сравнении с тем, что предстоит сделать. (Выделено мною. - Т. С). Наша культурная революция только началась.